Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

— Я все ваши пирожки с печенкой забыть не могу! — восклицал Лёня. — И манты.

— Манты да-а-а… — поддержал его Володя. — Сроду таких вкусных не ел! Как там твои подружки?

— А кто конкретно тебя интересует, Володя? — лукаво спросила Катя.

— Ой, а то непонятно, кто его интересует! — выдал командира с потрохами Леонид. — Олесечка, конечно, кто ж еще?

— У всех все в порядке, Володя, — деликатно ответила Катя. — И все девочки передавали вам огромный-огромный привет! Когда мы сделаем то, для чего я лечу в Москву, все вместе обязательно это отметим, обещаю.

— Ну, тогда, — радостно заулыбался командир, — мы домчим тебя, Катюша, быстрее ветра!

— Гургулы! — добавил длинный коммерсант, которого, как потом выяснилось, звали Костей.

— Что это — гургулы? — не поняла Катя, да и все остальные тоже вопросительно уставились на длинного.

— Быстрее ветра, значит, — ответил тот. — По-турецки.

— Ишь ты! — восхитился Лёня. — А ты откуда знаешь по-турецки?

— А мы за товаром ездим в Турцию, — ответил второй сопровождающий. — Местные научили…

— Так, — скомандовал Володя. — Все, кончай базар, мужики. По коням, время.

Лежа на той самой шконке, которую великодушно уступили ей хозяева, и укрывшись меховой летной курткой, Катя потихоньку начала задремывать: давало о себе знать напряжение этого длинного, уже давно перешедшего в ночь, но все никак не желающего заканчиваться дня. Небо, усыпанное звездами, было совсем рядом, и она, время от времени открывая глаза и глядя в иллюминатор, видела то луну, висящую огромным яблоком справа, то некую сероватую полоску на горизонте, напоминающую рассвет. Ночи сейчас самые короткие, думала она и вспоминала, вспоминала — конечно же, Сашу и ту самую первую, соловьиную их ночь.

«Произошел сбой, — вдруг пришло ей на ум. — Я помню, так говорили наши верстальщики в „Утреннем городе“. Газета была первой в Новосибирске, которая стала верстаться на компьютерах — непонятных, страшных… Верстальщики все поголовно были программистами из какого-то скончавшегося в самом начале девяностых НИИ — стареющие юноши в грязных джинсах и уже постаревшие девушки с немытыми волосами, — однако только они могли как-то управляться с электронной версткой. Посему чувствовали они себя самыми важными персонами в редакции и, если что-то не ладилось с их агрегатами, с умным видом произносили: „Произошел сбой в компьютерной программе“. Все охали, выпускающая Танечка — неимоверно ответственная и исполнительная мамина и папина дочка, уже встретившая свою тридцатую весну, но не встретившая ни одного поклонника, — подрывалась и бежала в цех, предупредить о задержке в связи со сбоем… Вот и у меня с ним произошел сбой в программе, которую для нас написал кто-то, кто был абсолютно уверен, что мы должны быть вместе. Но что-то сломалось в этой программе, и событийный ряд нарушился, как бывает, когда рвется на самом важном месте кинопленка, и в деревенском кинотеатре под открытым небом раздаются свист и улюлюканье: „Э! Кинщик! Ты там че? Уснул? Даешь кино!“ Произошел сбой… Что-то в мироздании пошло не так, а ведь я совершенно точно знаю, что это был он… Но не знаю, как жить теперь, понимая, что такое любовь. И никто, никто мне не нужен, кроме этого черноглазого парня, и никого я не смогу полюбить».

Кате стало совсем лихо от всех этих мыслей, а самолет тем временем разворачивался и, похоже, становился на полосу для взлета. Она поднялась со своей лежанки и тихонько встала возле штурмана:

— Лёня, — шепотом позвала она. — Можно я тут постою? Я буду как мышка…

— Постой, конечно, — ответил тот. — Вон туда смотри, там кабина пилотов и все очень хорошо видно.

Давид оглянулся:

— Катя, подойди поближе, если хочешь, только не разговаривай, хорошо?

— Конечно, — пообещала она. — Я тихонько…

И она встала прямо за спинами Володи и Давида. Самолет набирал скорость: их полет начинался. Затаив дыхание, Катя слушала, как они говорят с диспетчером и между собой — почти все слова были непонятными, как будто общались на чужом языке. Щелкали какие-то тумблеры и загорались лампочки и панели приборов, которые были буквально везде, даже на потолке, и из всего услышанного Катя смогла разобрать только фразы про какие-то эшелоны и коридоры, видимость и погодные условия и цифры, цифры… Все это было так таинственно и интересно, напоминало фантастические фильмы про освоение космоса, которые так любила в детстве Катя, что она даже забыла, что только что грустила о своей несбывшейся любви и думала о самом лучшем в мире мужчине, который должен был быть с ней, но не случилось…

Самолет немного тяжеловато оторвался от взлетной полосы, и навстречу Кате полетело небо — огромное, звездное, уже почти предрассветное июньское небо. Чувствительная ко всему прекрасному Катя замерла от восторга и вдруг подумала: «Вот если бы он был сейчас рядом со мной, это прекрасное небо было бы прекраснее вдвойне, потому что только вместе с любимым человеком можно почувствовать и красоту рассвета, и нежность заката, и то, как ветер касается твоей разгоряченной кожи где-нибудь далеко, на берегу чужого и неведомого моря… Только вдвоем возможно все это понять и увидеть…»

Катя была еще очень молода, и в тот момент, стоя в кабине самолета, который уносил ее в немного пугающую неизвестность, не могла точно сформулировать свои чувства и мысли о них с Сашей. Она просто глотала подступившие к горлу слезы и смотрела, смотрела в летящее навстречу небо. Много лет спустя она нашла в недрах желтого